Categories:

Ушедшие в море

Чтобы напомнить о том, «чем мы тут занимаемся», вброшу всё-таки кусок текста из «Зова гордости». Важный фрагмент, поверьте:

Глава 17. Ушедшие в море.

Снег падал, падал, падал – неторопливым, бесконечным потоком, словно где-то наверху раскрылся люк на склад, где хранился весь его запас в этом мире. И не будет этой белой завесе ни конца, ни края. До тех самых пор, пока сугробы не поднимутся до самого неба, полностью засыпав землю и лес – всё, вплоть до угадывающихся вдалеке высоченных ледяных пиков Берхаэвена.

Она молчала всю дорогу от станции. Просто глядела в окно. Вспоминала.

«Богиня, каждый раз эти места нагоняют на меня тоску. Без разницы, какое время года на улице. Тут даже летом, в самый тёплый и солнечный день, когда воздух наполнялся запахом разогретой смолы, свежескошенной травы и ягод, жило где-то внутри чувство близости холода. Как остатки озноба, которые оставляет после себя ночной кошмар, хотя ты давно проснулась и уже не помнишь, что именно тебе снилось. Здесь, в Бриммердале, зима всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки. Как ледяная вода озера, в которую опускаешь пальцы жарким днём».

И ещё темнота.

Чёрная непроглядная тьма зимних ночей, проглатывавшая заодно утренние и вечерние часы, отдававшая дню совсем небольшую часть суток, по большей части состоящую из серых сумерек. Никакие летние бесконечные дни не могли компенсировать этого ежегодного давящего ужаса мрака.

«Годы, целые годы внутреннего напряжения, обречённого предчувствия. Я так и не смогла привыкнуть, приспособиться, стать частью естественного цикла здешней природы. Сбежала, поклялась никогда не возвращаться без действительной на то необходимости. И не вернулась бы, если… если бы не она. Что, что ты здесь нашла? Сумерки, в которых можно спрятаться? Бесконечную тишину, от которой нормальному живому существу хочется выть, кричать, колотить палкой по стенам, делать что угодно, лишь бы разогнать безмолвие? Что держит тебя здесь? Почему не в тепле, не там, где солнце и жизнь? Для чего ты выбрала место, которая ничуть не лечит, не помогает справиться с горем, а лишь засасывает тебя вместе с ним, связывает вас всё новыми путами, так что невозможно от него отделаться. Только и остаётся, что жить в этом нелепом союзе – ты, твоя печаль и пустота».

Последние годы она приезжала сюда только летом, но на этот раз у неё нет выбора. Если всё пойдёт по плану, в ближайшее время она не сможет себе позволить такую поездку. И неизвестно, когда это будет возможно ещё.

Она угадала знакомый изгиб дороги ещё перед тем, как экипаж вошёл в поворот и непроизвольно содрогнулась. Настолько это место впиталось в тёмные части её сознания, что уже на подходе к нему память организма начинала предсказывать приближение знакомых признаков, словно предупреждая об угрозе. Она почувствовала, как пальцы в перчатках внезапно закоченели, торопливо стянула их, сунула руки под шубу на груди. Нащупала камень ожерелья, обхватила его ладонями.

Прикосновение успокаивало и странным образом согревало. Казалось, камень впитывал заполнявшие её страх и панику, очищал их от мрака, трансформировал в тепло и возвращал его обратно рукам. Она глубоко вздохнула несколько раз и снова выглянула в окно.

Дорога поднималась в гору. Лес постепенно мельчал и расступался, освобождая место укрытым снегом каменистым пустошам, грядам валунов и скалам. Низкое солнце, пробивающееся сквозь тёмные тучи откуда-то от края горизонта, добавляло к серости и синеве окружающего пейзажа красноватые оттенки, как от дальнего пожара. На полпути к вершине горы на фоне неба возникли силуэты крепостных стен и низких толстых башен.

Монастырь помещался в бывшей цитадели уже несколько тысяч лет. Предыдущие её хозяева, члены магического ордена, были разгромлены и изгнаны ещё на заре Первой империи, после чего их место заняли служительницы культа Великой Богини. Но неким непостижимым образом это место подчинило их своему ритму, навязало особый образ жизни.

Отрешённость.

Сосредоточенность.

Высокомерие.

Несмотря на прошедшие годы, она ощутила смятение, когда экипаж остановился, и пришлось выйти наружу, оказаться лицом к лицу с встречающими.

Невыразительные фигуры в серых шерстяных накидках с капюшонами. Лица в тени, без следа эмоций, будто каменные маски.

Несколько мгновений продолжалась дуэль взглядов. Она с трудом удержалась от первого, привычного порыва склониться в поклоне. Наконец серая фигура, стоявшая в центре строя встречающих, дрогнула и поклонилась. Остальные последовали её примеру.

– Госпожа. Для нас честь приветствовать вас.

Ни имени, ни упоминания титула.

– Что вы, сестра. Я с удовольствием вернулась сюда, чтобы отдать долг уважения своим наставницам.

Старшая из монахинь отреагировала на фальшь в её голосе еле уловимым движением губ.

Призраком усмешки.

– Наверное, вы устали с дороги? К сожалению, мы не можем похвастаться изысканным меню, но если вы голодны…

– Нет-нет, не стоит беспокоиться.

«Сохрани меня Богиня от обеда под давящими сводами здешней трапезной. В склепе будет и то веселее».

– Увы, недостаток времени не позволяет мне насладиться вашим гостеприимством. В полной мере. Здоровы ли сёстры? Как чувствует себя мать-настоятельница?

– Благоволение Великой Богини не покидает нас, благодарю. Полагаю, что вы хотели бы удостоиться личной аудиенции?

«Удостоиться. Спасибо за уточнение».

– Да, пожалуй. Если настоятельница не слишком занята.

– Думаю, что для вас она сможет найти время. Прошу за мной.

Собеседница повернулась и направилась к тяжёлому стрельчатому порталу на фасаде главного здания, в котором темнела двустворчатая дверь. Казалось, что резной дуб, из которого она была сделана, за столетия закаменел, слился в единое целое с грубой железной оковкой. Прочие монахини расступились плавно и беззвучно, освобождая ей проход. Словно призраки, не касающиеся каменных плит двора под длинными одеяниями.

Удивительно, но покинув двор и оказавшись внутри здания, она почувствовала себя спокойнее. Исчезла засасывающая серая бездна холодного северного неба, давящая громада древних строений монастыря. Мир сузился до хорошо знакомого вестибюля и привычного коридора, освещённого тёплыми живыми огнями масляных фонарей на стенах.

Сестра вела её вперёд, не оглядываясь, не пытаясь перекинуться словом, завести разговор. Что, впрочем, неудивительно. Если уж за те пятнадцать лет, что она провела здесь во время учёбы, та ни разу не снизошла до похвалы или неформальной беседы, то с чего бы теперь должно было стать по-другому?

Где-то впереди послышался голос. По мере того, как они шли по коридору, он приближался, обретал полноту, в размеренном потоке речи возникли отдельные слова, складывающиеся во фразы:

– …таким образом, можно сделать вывод, что в катастрофе, случившейся во время утраты Дома Великой Богини и большей части архипелага Латтфераин, не было чьей-то конкретной вины. Император Гвелеаррин действовал в рамках своей ответственности и в меру своих, так сказать, способностей. Высший совет тоже вряд ли мог представить себе масштабы заговора против империи, ведь перед этим не происходило ничего подобного, и несколько столетий людей и эльфов связывали узы дружбы…

«История. Сестра Кимррин».

Она ощутила прилив тепла в груди. Вот кто точно был бы рад её видеть, с кем она сама с удовольствием проговорила бы несколько часов.

«Какая жалость, что у неё урок!»

Не удержалась, остановилась на секунду у закрытой двери, из-за которой доносился знакомый голос. Заглянула внутрь через небольшой застеклённый ромб окошка.

Ряды столов, над которыми склонились девичьи головы. В основном светловолосые или русые. Косички, косички, косички – всех форм и фасонов. Одинаковые платья из коричневой шерсти, белые стоячие воротнички, чёрные нарукавники, чтобы не поставить кляксу на скрытые под ними строгие белые манжеты. Длинная вешалка вдоль дальней стены, на которой ровным строем висят серые зимние накидки с капюшонами. Невидимая от двери сестра Кимррин продолжала лекцию:

– Увы, но незнание общей картины привело к тому, что империя вынуждена была реагировать вслепую, в то время как её противники действовали по чёткому и жестокому плану, нанося удары в самых неожиданных местах. Эльфы пытались поспеть отразить новую атаку – и безнадёжно опаздывали везде…

Она почувствовала резкий укол в сердце, заметив склонённую над партой голову с тёмно-каштановыми волосами. Словно заглянула в прошлое сквозь магическое зеркало. Отвернулась от оконца и поспешила по коридору дальше, вслед за провожатой, задержавшейся в ожидании перед поворотом на лестницу.

К счастью, мать-настоятельница не стала ломать комедию и встретила её радушно. Старая эльфийка поднялась со стула с высокой резной деревянной спинкой за письменным столом и сделала вид, что пытается присесть в реверансе. Однако лукавая улыбка, ямочки на щеках и насмешливо прищуренные глаза никак не соответствовали демонстративной торжественности. Не закончив реверанса, монахиня выпрямилась и развела руками.

– Госпожа, как приятно, что вы нашли время заглянуть в нашу скромную обитель! Нужно ли мне продолжать потуги следовать протоколу или можно просто приветствовать лучшую ученицу нашей школы?

Она не сдержала ответной улыбки.

– Оставим протокол для столицы и посторонних. Я тоже рада видеть вас, матушка.

– Вот и славно, моя милая. Подойди скорее, позволь пожать твои руки и поздравить.

Захватив её пальцы в свои тёплые, сухие ладони, настоятельница проговорила негромко:

– Прости за фамильярность, но я так горжусь тобой, моя девочка. Я всегда знала, что тебя ждёт большое будущее, но ты смогла превзойти все ожидания. Ты голодна?

Она покачала головой.

– Нет, матушка. Да и времени у меня, боюсь, совсем немного.

Монахиня кивнула седой головой, тонкий серебряный обруч в её волосах блеснул, отразив огни свечей на столе:

– Понимаю, понимаю. Жаль.

Настоятельница наклонила голову, чтобы увидеть свою помощницу, ожидавшую возле двери.

– Сестра Фенилла, будь добра, принеси нам немного сыра и фруктов.

И тут же потянула гостью за руку в сторону небольшого диванчика перед камином, в котором светились оранжевым раскалённые угли.

– Идём, идём, моя милая. Снимай свою шубу, садись. Давай поговорим.

Она сбросила шубу в кресло, опустилась на мягкие подушки, ощутила лицом тепло, идущее от камина. Немного расслабилась. Старая монахиня внимательно следила за ней. Без улыбки.

– Ты выглядишь уставшей, дитя моё.

Она попыталась в ответ изобразить недоверчивую гримасу:

– Неужели?

– Милая, не надо. Води за нос кого угодно, но я слишком долго тебя знала. И я понимаю, что такое бремя руководства, а также то, что твоя ноша несоизмеримо больше моей. Полагаю, что всё немного сложнее, чем представлялось поначалу?

Она кивнула.

– Это ещё мягко сказано. Сначала я думала, что самое сложное – пробиться наверх. Потом, когда у меня в руках будут все рычаги и ресурсы, станет проще.

Настоятельница улыбнулась, понимающе и печально.

– Распространённое заблуждение. Чем больше рычагов, тем сложнее управление. Проще всего рулить своей собственной жизнью, но даже с этим не все справляются. Что уж говорить о ситуации, когда приходится влиять на сотни связей.

– Увы. К каждому рычагу, который становится доступен, прилагается запутанный клубок. Иногда я начинаю бояться, что за сиюминутной вознёй начну терять главные цели. Это… так разочаровывает иногда.

Сухая морщинистая ладонь накрыла её руку, легонько похлопала.

– Дитя моё, худшее, что может случиться – это если ты перестанешь верить в себя. Ошибиться не страшно, мы живём ради этого. Куда хуже из-за боязни ошибки прекратить делать что-либо. Помнишь древнее изречение, что высечено на стене библиотеки?

Она кивнула.

– «Путь к победе лежит через череду поражений, когда можно лишиться всего, кроме веры».

– Именно, милая. А ты ведь помнишь, с чего начинается вера. Лишь глупцы думают, что главное – верить в богов, богинь или во что-то там ещё. Первый шаг истинной веры – вера в себя. Благоволение Богини приходит к тем, кто смог сам разжечь этот огонёк, пусть крошечный, пусть уголёк, искорку. И напротив – неверие в себя подобно ненасытной бездне, сколько не вливай благодати и любви, всё уйдёт впустую. Настоящая вера – это перекличка, когда верящий в себя обращается к высшим силам и говорит: «Посмотрите, вот я стою перед вами, и моя вера в себя звенит колоколом и призывает вашу веру. Откликнитесь на мой зов, влейте ваше масло в мой светильник, помогите моему огню разгореться ярче». И тогда Богиня отзывается, потому что знает: из искры можно разжечь нечто большее, отдавать же энергию в пустоту – бесполезно. Это как любовь. Тот, кто не любит себя, не способен любить кого-то, а значит – не достоин быть любимым. Замкнутый круг.

Скрипнула дверь. Вошедшая сестра Фенилла держала в руках поднос с фруктами и круглой деревянной подставкой, на которой лежал нарезанный ломтиками сыр. Настоятельница указала на столик рядом с диваном.

– Поставь сюда. Благодарю тебя, Фенилла, можешь идти.

Та в ответ сдержанно наклонила голову, адресовав поклон только главе монастыря, словно она была в комнате одна, после чего вышла прочь.

Мать-настоятельница улыбнулась уголками губ, поднялась с дивана, прошла к шкафу рядом с письменным столом, после чего вернулась с графином и двумя небольшими серебряными кубками. Налила в них янтарной жидкости. По кабинету поплыл запах мёда и пряных трав.

– Не обращай внимания на сестру Фениллу. В её отношении к тебе нет ничего личного. Твоё здоровье.

Она сделала глоток. Настойка мягко скользнула в горло, принеся с собой тепло и успокоение, которые волной разошлись по телу. Откуда-то немедленно явился голод. Она потянулась к блюду, поддела вилкой ломтик сыра.

– Ну что вы, матушка. За годы учёбы я прекрасно усвоила, что сестра Фенилла ненавидит всех одинаково.

– Ты не права, милая. То, что выглядит, как ненависть, на самом деле всего лишь проявление ответственности. Фенилла знает на собственном опыте, насколько суровым может быть внешний мир и считает, что лучше набить мозоль заранее. Таков её способ проявить заботу, только и всего.

– Да уж, забота. Уверена, что многие из нас, покинув школу, считают воспоминания о ней худшим кошмаром в своей жизни.

Настоятельница рассмеялась.

– Если это так, то она может спать спокойно и считать свой долг исполненным. Раз строгость и занудство сестры Фениллы кажется вам самым страшным – значит, она потрудилась на славу и всё остальное для вас будет сущей ерундой.

Сыр был твёрдым, пахучим и солёным.

– Видимо, я была слишком юна, чтобы оценить степень её заботы.

– Что поделать, иногда проходят долгие годы, прежде чем мы оказываемся в состоянии понять полученные уроки. Таково проклятие учителей – осознавать, что благодарность за вложенные труды может последовать поздно или её не будет вообще никогда. Но это не отменяет нашего долга, поэтому некоторые знания и правила приходится навязывать, понимая их необходимость. Полагаю, что в политике есть что-то общее с этим?

Она кивнула.

– Чаще, чем хотелось бы. Иногда я чувствую себя пастухом, который ведёт огромное стадо через колючий кустарник в разгар бури.

Настоятельница снова залилась смехом. Звонким, молодым, никак не вязавшимся с внешностью.

– Моя милая девочка! Через несколько лет мы сможем говорить с тобой на равных!

Она улыбнулась в ответ. Тепло от настойки продолжало разливаться внутри, добравшись до ног и пальцев на руках. Сыр оставил во рту приятное, терпкое послевкусие.

– С огромным удовольствием приеду, когда будет чуть больше свободного времени. Как-нибудь летом. Скажите, матушка, ваша библиотека будет доступна для меня?

– Разумеется, дитя. Но разве там осталась хоть одна книга, которую ты не прочла?

– Маловероятно. Мне просто хотелось бы перечитать кое-что. То, что осталось от прежних хозяев.

Старая эльфийка понимающе улыбнулась, плеснула в кубки ещё немного жидкости из графина.

– Тебя по-прежнему интересуют трактаты по магии? Мне казалось, что ты сосредоточилась на более, так сказать, практических науках.

Она немного поморщилась.

– Что поделать, для взлёта в политической карьере нужно иметь вес именно в них. Да и раньше я не припомню случая, чтобы кто-то занимавшийся исключительно древним искусством смог подняться к вершинам власти.

– Ничего удивительного. Эльфы предпочитают видеть своим лидером того, кто добился успеха в торговле, финансах, науке или искусстве войны – в зависимости от обстоятельств. Всегда немного боязно вручать свою судьбу в руки того, кто преуспел в вещах, о которых ты не имеешь понятия.

– Иногда мне кажется, что в этом и есть корень наших бед. В страхе выйти за грань привычного. В недостатке решимости начать играть по правилам, о которых наши враги не имеют понятия.

– Кто знает, дитя моё, кто знает. Мне не пристало высказываться по вопросам сиюминутным, ты же понимаешь. Здесь мы сосредоточены на вещах более протяжённых. Обозримое прошлое. Бесконечное будущее. И воспитание достойных дочерей народа эльфов, которые смогут повлиять на то, каким это будущее будет.

На этот раз она сама протянула руку и накрыла ладонью тонкие старческие пальцы, лежащие на колене монахини.

– Я знаю, матушка. Знаю.

Та в ответ сжала её руку.

– Дитя моё, для меня всегда такая радость встретиться с вами, моими прежними девочками, ушедшими в мир. И немного печально, когда вы взваливаете на себя бремя его проблем, а я не могу ничем вам помочь.

– Ничего. Ничего страшного. Всё самое важное вы уже сделали.

Настоятельница вздохнула.

– Надеюсь.

И тут же спросила, словно перевернула страницу:

– Полагаю, что ты хочешь с ней увидеться?

Воздух в комнате замер, будто лопнула струна. Она снова ощутила в груди щемящую пустоту, как совсем незадолго до этого, когда стояла снаружи, в крепостном дворе, окружённая серыми каменными стенами. Сделала над собой усилие, чтобы ответить:

– Хотела бы. Если возможно.

– Можно. Вполне.

Следующий вопрос тоже дался непросто.

– Она… ей не стало лучше?

Снова короткое пожатие тонких пальцев.

– Увы, дитя моё. Никаких особых перемен.

Она вздохнула.

«Что ж. Глупо было надеяться, что это произойдёт само собой».

Покосилась на стенные часы.

«Нет смысла затягивать. Ты знала, что этой встречи не избежать. За этим-то ты сюда и приехала, верно?»

Вздохнула ещё раз.

– Я бы хотела поговорить с ней. Прямо сейчас.

Подняла голову. Мать-настоятельница встретила её взгляд, в глазах читалось сочувствие.

– Пойдём, моя девочка, я провожу тебя. Она в оранжерее, как обычно.

Они шли по коридорам, и на этот раз ей не было дела до знакомых поворотов, до голосов, доносившихся откуда-то. В голове шумело, кровь отбивала глухой ритм, ударяясь изнутри в барабанные перепонки.

Из распахнувшейся двери оранжереи на них дохнуло теплом и влагой. Её внутреннее пространство казалось непривычному взгляду настоящими джунглями, в которых толстые мясистые плети растений тянулись вверх, цепляясь за цепи подвесов. Со стеблей тут и там свисали плотные зелёные грозди набухающих плодов. Свет газовых светильников под потолком казался резким и ярким.

В дальнем углу оранжереи над грядкой склонилась женская фигура в сером рабочем платье с засученными рукавами. Волосы закрывала повязанная по-крестьянски косынка. Услышав шаги, монахиня выпрямилась и, узнав настоятельницу, присела в глубоком поклоне.

– Добрый день, матушка.

– Здравствуй, сестра. У нас, э-э, гостья. Очень важная персона. Сможешь уделить ей немного времени?

Та снова присела в поклоне.

– Как пожелаете, матушка.

– Вот и славно. Я вас оставлю.

Оказавшись наедине, они несколько секунд провели в молчании. Она снова мучительно перебирала в уме слова, пытаясь найти фразу, с которой можно было бы начать разговор. Что-то лёгкое и непринуждённое.

– Вы приехали издалека?

Она вздрогнула от неожиданности.

– Что?

– Вы приехали издалека, госпожа?

Голос ровный, бесцветный, взгляд направлен куда-то вбок и в то же время – во все стороны, словно зрачки ищут, за что зацепиться.

– Да, издалека. С юга.

– Странно. Не знаю почему, но ваше лицо кажется мне знакомым. Вы бывали здесь прежде?

«Много раз».

– Возможно. Я часто путешествую. Может, мы встречались до того, как вы попали сюда?

Монахиня коротко качнула головой.

– Не думаю. Я хорошо помню то время. Вас там точно не было.

– Тогда, может быть, мы встречались здесь. Я была тут проездом. Несколько лет назад.

Глаза монахини остановились, словно заметили что-то.

– Несколько лет. Простите, у меня немного путаются воспоминания. Мать-настоятельница говорит, что это из-за того, что я не совсем здорова.

– Да? Что же с вами?

– Я… Как бы это объяснить… Я не всё помню. Помню, какой сегодня день и что нужно сделать. Что было вчера. Помню, когда я была молодой. А вот всё, что случилось в промежутке – оно словно в тумане. И ваше лицо, оно кажется знакомым. Словно мы уже встречались, где-то там. В тумане. Только я не помню когда. Извините меня, госпожа.

– Ничего страшного. Так бывает. Возможно, мы и вправду когда-то встречались. Знаете, у меня тоже бывает такое чувство. Видишь кого-то, и лицо кажется тебе знакомым, хотя не можешь вспомнить, откуда. Совсем, как у вас.

Монахиня кивнула послушно, как прилежная ученица в классе, которая поняла не до конца, но всем видом старается показать, что ей всё ясно. Потом дёрнула плечом и спросила, глядя в сторону:

– Госпожа, вы сказали, что много путешествуете. А вам приходилось бывать возле моря?

Сердце защемило от предчувствия, что сейчас повториться тот же разговор, что и десятки раз до этого. Голос стал глухим и непослушным.

– Да.

– Вам случалось слышать новости о… о кораблях?

– Да. А какие корабли вас интересуют?

– Ну, меня интересуют не все корабли. Только один.

Губы словно замёрзли на зимнем ветру, сделались деревянными и непослушными.

– Какой же именно?

– Один… фрегат, «Альбатрос». Мой муж плавает на нём. Они ушли в море и…

– И что?

– Мне сказали, что он не вернулся в порт.

– И больше ничего?

– Нет, только это. Понимаете, я помню, как это происходит. Когда я была молодой, у меня было много знакомых моряков, так что я всё знаю. Как должно быть по всем правилам. Сначала корабль уходит в море. Об этом делают запись в журнале порта. Потом он приходит назад, и об этом снова делают запись. А команда сходит на берег, возвращается по домам. Так вот, «Альбатрос» отплыл, я это знаю точно. Я… я была на пристани, провожала его. А потом – всё. Нет записей, чтобы он вернулся.

– Вы уверены?

– Разумеется! Я помню, как писала письма, как получала ответы. Везде одно и то же: «В реестре прибывших кораблей отсутствует».

– И что это, по-вашему, значит? – ей отчаянно хотелось пить, послевкусие после настойки и сыра вдруг сделалось кислым и неприятным.

Монахиня пожала плечами.

– Видимо, то и значит. Они где-то плавают. Ещё не вернулись.

Плакать уже не хотелось. 

Больше нет.

Слишком много раз этот разговор повторялся прежде. Почти слово в слово.

Осталась лишь пустота. Пустота и бессилие.

– Вы не думали, что… Не думали, что они могут вообще никогда не вернуться?

Монахиня снова покачала головой.

– Нет. Я так не думаю. Мой муж всегда возвращался прежде. А что касается этого раза… Что ж, океан велик, кто знает, что могло их задержать там, за морем? И потом знаете, есть один секрет.

Монахиня вдруг понизила голос, переходя на доверительный шёпот.

– Секрет, понимаете, он такой специальный. Особый. Только жёны моряков о нём знают. Но вам я скажу. Потому что ваше лицо кажется мне знакомым. И я вам верю. Поэтому скажу.

Затем наклонилась вперёд, почти к самому её уху, прошептала:

– Вера. Все жёны моряков об этом знают. Нужно не переставать верить, что те, кто ушёл в море, однажды вернуться. И тогда они возвращаются. Обязательно. Всегда.

Она едва сдержалась, чтобы не закричать.

Выпрямилась.

Посмотрела в открытые, доверчивые глаза монахини, оказавшиеся прямо перед её лицом.

Близко-близко.

Выдохнула севшим голосом.

– Тогда что же. Если это действительно правда и этот секрет работает. Может быть… однажды.

Она не договорила.

Монахиня вытянула вперёд перепачканную в земле руку, пальцы замерли возле самой её щеки.

– Ваше лицо, госпожа. Почему оно мне кажется таким знакомым?

Потом словно спохватилась, отпрянула, спрятала ладони за спину.

– Простите меня.

Она перевела дыхание.

– Ничего страшного.

А потом вдруг задала вопрос, на который ей ни разу не хватало духу прежде:

– Вы помните что-то ещё? Вашу семью? У вас были дети? Может быть… дочь?

Монахиня посмотрела на неё недоуменно и немного осуждающе.

– Этого не может быть, госпожа. Я прекрасно помню, что когда мой муж уплывал, у меня не было никакой дочери. Как же она могла появиться без него?

«Действительно – как?»

Ей отчаянно захотелось уйти. Куда угодно, лишь бы прочь из этой приторной, удушающей жары, подальше от запаха зелени и перегноя. К холоду и ветру, на которые всегда можно списать слёзы.

Она качнулась в сторону выхода.

– Вы уже уходите?

– Да. К сожалению… у меня не очень много времени. Нужно ехать.

– Жаль, госпожа. Мне понравилось разговаривать с вами. Почему-то мне так хочется вам всё рассказывать.

«Мне тоже».

– Простите меня, госпожа.

Этого она не ожидала.

– За что?

– Вы выглядите расстроенной. Боюсь, что это из-за меня. Я сказала что-то не то?

– Нет, ничего, – она попыталась улыбнуться. – Всё в порядке.

– Вы, главное, верьте.

– Что?

– Верьте. Просто верьте во что-нибудь. Богиня никогда не оставляет тех, кто верит, всегда даёт то, о чём её просят. Пусть не сразу. Но всегда. Как с ушедшими в море, помните?

– Да. Я запомнила.

– Вот и хорошо. Счастливого вам пути! Извините, но мне пора возвращаться к моим овощам.

– Да-да, конечно. Овощи требуют внимания. До свидания, сестра.

– Прощайте, госпожа.

Она услышала это уже у самой двери, обернулась, махнула рукой, снова постаралась улыбнуться.

– Прощай…

И лишь каким-то чудом удержала рвущееся из горла слово.

«Мама».

Вышла прочь, больше не оглядываясь.

Расставание получилось скомканным. Настоятельница всё поняла без слов, молча взяла её за руку, покачала сочувственно головой. И повела к главному выходу. Сестра Фенилла уже ждала там, с шубой в руках, прямая и суровая, как статуи в вестибюле. Помогла одеться, коротким кивком ответила на благодарность.

Мать-настоятельница в последний раз сжала её руки в сухих ладонях перед двустворчатой дверью, ведущей наружу. Потянула к себе, прошептала на ухо:

– Береги себя, дитя моё. Делай, что должно. Не думай о ней. Когда Богине будет угодно, она вернёт ей ясность рассудка, а об её теле мы позаботимся. Наша жизнь длинна, за это время всё, чему суждено случиться, обязательно произойдёт. Иди, моя девочка, мы будем молиться за тебя.

– Благодарю вас, матушка. За всё.

Она повернулась, толкнула тяжёлую створку двери.

Холодный ветер набросился, ожёг морозом глаза и щёки. Она вдохнула студёный воздух, глубоко, так, что заломило в лёгких. Быстрым шагом пошла к экипажу, пыхтящему двигателем у ворот. Из трубы валил дым, снизу из цилиндров вырывались струйки пара, сразу разрываемые в клочья порывами ветра.

Гвардеец распахнул перед ней дверцу.

– Прикажете ехать, Ваше Величество?

– Да. И если можно – поскорее.

Оказавшись внутри, она задёрнула шторки на окнах и всю дорогу до станции просидела, не бросив наружу ни единого взгляда.

Ни разу не оглянулась.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded